Демократия или социализм что лучше
Все за сегодня
Политика
Экономика
Наука
Война и ВПК
Общество
ИноБлоги
Подкасты
Мультимедиа
Политика
Демократический социализм или варварство: случай России XXI века (Open Democracy, Великобритания)
Политический и идеологический тупик, в котором сегодня оказалась страна — это следствие исчерпанности неолиберализма в его российском изводе. Ни власть, ни либеральная оппозиция не могут предложить решения острейших социальных проблем. В этих условиях вопрос столетней давности «социализм или варварство» становится насущным.
«Обнуленная Россия: контуры будущего»
Референдум об изменении Конституции РФ, на первый взгляд, странный и даже избыточный в стране, занятой борьбой с эпидемией, стал вехой в политической и идеологической истории России. Режим Путина, который тщательно конструировали в течение 20 лет, достиг своего властного и идеологического предела. Нынешний момент — это, с одной стороны, вершина путинизма; с другой, точка невозврата и исчерпанности данной системы власти, идеологии, социального и даже экономического устройства.
Из этой точки начинается отсчет возможного будущего — пост-путинского и пост-неолиберального. Предлагаемая серия из трех статей пытается определить контуры — политические и идеологические — этого будущего. Это не футурология и не «экспертная оценка рисков», а попытка, проанализировав некоторые стороны нынешнего положения дел в стране, намекнуть на возможности, заложенные в новом историческом периоде, в «обнуленной России».
В 1916 году Роза Люксембург (под псевдонимом «Юниус») опубликовала брошюру «Кризис социал-демократии», в которой содержится, в числе прочего, следующий тезис: «Буржуазное общество стоит на перепутье: либо переход к социализму, либо возврат к варварству». Люксембург приписала эту чеканную формулировку Фридриху Энгельсу, хотя на самом деле автором ее был германский социалист Карл Каутский. Впрочем, и до Каутского Энгельс отмечал, что без продвижения к социализму капитализм ввергнет мир в настоящее варварство. В качестве одного из примеров Энгельс привел большие войны.
Примерно сорок лет спустя всеобщее варварство такого рода действительно началось — сначала с 1914 по 1918 год, а затем — с 1939 по 1945. Впрочем, и до первой мировой, и между первой и второй, и после второй варварства было тоже с излишком — от настоящего геноцида, устроенного бельгийцами в колониальном Конго, до системы расовой дискриминации в США и апартеида в Южной Африке. Можно спорить с термином «варварство», которое в прогрессистские времена Энгельса означало все, что было между античностью и буржуазной эпохой (то есть Средневековье). Но если оставить в стороне исторический контекст, то Энгельс, Каутский, Люксембург были правы. Хотя бы отчасти.
В то же время социалистический Советский Союз в варварстве не отставал; перечислять факты не буду — вспомним хотя бы ГУЛАГ и депортации народов. Но тут опять возникает вопрос терминологии, причем, гораздо более серьезный: что такое «социализм», и является ли его советская разновидность (или китайская, или северокорейская, или кампучийская и далее по списку, вплоть до самой мягкой — югославской) единственной или даже главной?
Ответ известен: нет. Есть социал-демократическая европейская модель, пусть оказавшаяся сегодня в кризисе, но она по-прежнему остается довольно эффективной. Коронакризис 2020 года продемонстрировал несокрушимую работоспособность «социального государства» — достаточно сравнить ситуацию в некоторых скандинавских странах и — особенно — в Германии с почти катастрофой, происходящей в США и Великобритании. Последняя справляется с эпидемией лишь вопреки бессмысленному правому правительству и только благодаря введенной 70 лет назад социалистической системе бесплатной медицины.
Формула «социализм или варварство» породила известную одноименную европейскую левацкую группу 1940-х — 1960-х, близкую к ситуационистам; оказала влияние на «революцию» 1968 года; наконец, в начале 2000-х она стала названием книги венгерско-британского постмарксиста Иштвана Месароша, где полем решающей битвы за социализм и против варварства названы США. Как мы видим, ничего подобного в последние двадцать лет в Америке не наблюдалось, скорее наоборот. Ниже я попытаюсь сформулировать следующее предположение: что-то подобное, скорее, может произойти в России.
Контекст
Financial Times: новое давление на российскую оппозицию
PS: YouTube вернул в Россию политику
NYT: раньше она убирала сельсовет, теперь она им управляет
IS: во Франции можно бить демонстрантов, а в России — нельзя
Потребительская стоимость советского социализма
Отношение к социализму в российском обществе — в большей его части — двоякое. С одной стороны, чем дальше, тем сильнее ностальгия по советским временам. Социологи — да и любые беспристрастные наблюдатели — отмечают, что подобная ностальгия распространена среди людей, которые о существовании Брежнева или Черненко не могли узнать даже из популярных анекдотов 1970-х — 1980-х, ибо родились позже, выросли в постсоветской России и о прелестях советского периода знают только из советского же кино и дискуссий в социальных сетях.
Тут любопытны две вещи. Первое: эта ностальгия по социализму часто носит абсолютно материальный — то есть, буржуазный по сути — характер: она о вещах, о «настоящей колбасе без химии», «шоколадке «Аленка», о «Советском шампанском». Это сентимент по поводу брэндов — и он идеально вписан в неолиберальное общество с его консюмеризмом.
Нынешние российские ностальганты по СССР хотят именно потреблять социализм, как товар. И, конечно, эта ностальгия приносит огромную прибыль производителям товаров «советской ностальгии»
Консюмеристской советской ностальгии противостоят те, кто указывает на реальное состояние вещественной стороны жизни при советском социализме. Дефицит товаров, очереди, недоступность всего того, что сегодня по умолчанию является материальной средой обитания — такова эта «правда о социализме». Жизнь в СССР была скудной, неудобной (особенно с сегодняшней точки зрения), жалкой, в конце концов, как недавно заметил кто-то из бывших сокурсников главы Роскосмоса Дмитрия Рагозина, впавшего в очередной приступ сладких воспоминаний о великой стране, она была варварской — достаточно вспомнить зловонный ад советских общественных туалетов. Социализм — это варварство, причем варварство материальное. Потому сейчас — даже при всех неприятностях авторитарного режима Владимира Путина — лучше. Возврата назад, от капитализма к социализму, к варварству — нет.
Оттого при всей — вроде бы мощнейшей — советской ностальгии социализм, как идея и практика социальной справедливости, не присутствует в политической повестке дня в России. Ни одна из политических партий в стране, пусть ненастоящих, фасадных, потешных, но все же существующих хотя бы формально и институционально, в программах социальную справедливость не поминает. Речь там идет лишь о «благосостоянии» граждан вне их классового положения, социального происхождения и региональной приписки. Иными словами, нынешнее социально-политическое устройство — неолиберализм, отформатированный коррупционным госкапитализмом — под вопрос не ставится.
Это устройство подается как естественное, существующее по умолчанию, своего рода Природа, требующая правильной коррекции и улучшения, не больше. Ту же позицию занимает и наиболее активная и влиятельная часть оппозиции, от московских профессиональных либералов до популиста Алексея Навального. Оставить, отрегулировав, неолиберализм с госкапитализмом, убрав коррупцию — и, особенно, убрав главный с их точки зрения ее источник, то есть персонально Путина и его окружение — вот не сформулированная, но реальная политическая программа, объединяющая оппозицию сегодня. И здесь она сходится с главным своим врагом — с режимом, против которого она борется.
Вот почему главным вопросом российской повестки неизбежно становится не социальный, или социально-экономический, а политический. А именно — демократия. Власть антидемократична — в чем она сама стала как бы нехотя соглашаться, объясняя демонтаж демократических институтов и процедур в стране (едва появившихся после распада СССР) то необходимостью мобилизации против «внешних врагов», то — и это самое интересное — существованием некоего всеобщего консенсуса в поддержку Путина и его системы. Консенсуса, представляемого опять-таки в качестве естественного, существующего по умолчанию (чему способствует почти полный госконтроль за социологическими службами и соцопросами) и, главное, народного.
«Народ» подается как что-то целое, не разделенное на классы и социальные группы, органическое, онтологичное. А раз речь идет о «воле народа», то это и есть «демократия». В свою очередь, оппозиция, самый широкий спектр недовольных, критикует власть как раз за разрушение демократии, ее процедур и институций, в частности, выборов. Демократия понимается здесь как некое внеисторическое состояние, как универсальная система, придуманная «на Западе», составляющая основу материального преуспеяния «Первого мира»; стоит ее установить — в данном случае, скорее, «восстановить» — и все будет хорошо, социально и экономически. Воля избирателя, того самого неразличимого народа, должна быть выражена посредством давно известных процедур; власть, сформированная таким образом, будет справедливой. Получается, что вопрос социальной справедливости, вопрос социализма, как основы устройства общества, будучи изгнан из дверей, возвращается в окно.
Эта позиция, сколь бы она ни казалась привлекательной, уязвима. Более того, в настоящих исторических условиях она обречена на провал. Демократия в ее сложившемся к сегодняшнему дню виде переживает глубочайший кризис. Демократические процедуры привели к власти в США, Польше, Венгрии, Великобритании правых популистов — то есть врагов «настоящей демократии». Технологический прогресс (интернет, соцсети) сделал возможным циничную манипуляцию общественным мнением и фатально влияет на выбор граждан. Классические (западные) демократические институты уже открыто демонстрируют свою прямую зависимость от политических и экономических элит; последние это даже перестали скрывать.
Сначала — демократия!
Июльские массовые демонстрации в Хабаровске, где десятки тысяч людей вышли протестовать против снятия и ареста избранного губернатора, могут привести в недоумение. Вряд ли можно записать большинство протестующих в разряд «сторонников демократии» того образца, к которому апеллирует российская «демократическая оппозиция». Сергей Фургал — активный член ЛДПР, то есть представитель партии, по сравнению с которой даже «Единая Россия» кажется клубом благонамеренных либералов. Фургал был депутатом Госдумы те девять ключевых лет в истории страны, когда — при непосредственном энергичном участии этого органа — Россия окончательно превратилась в автократию во внутреннем устройстве и в мировом миропорядке в страну-агрессора.
Бизнес, которым он занимался в Хабаровске до избрания, к идеально чистым объективно не отнесешь (это, конечно, автоматически не говорит об участии Фургала в преступлениях, которые ему сейчас вменяет Кремль). Иными словами, на роль идеального героя-мученика российской демократии он не подходит. Тем не менее протесты в Хабаровске носят чисто демократический характер — не благодаря персоне, за которую вступились жителя города, а тому, что именно эта персона для них олицетворяет. Это протесты против недостатка, фактически отсутствия демократии в отдельно взятом регионе.
Хабаровский край — один из немногих, главу которых еще можно избирать. Сергей Фургал — крайне редкий случай того, как на уже, казалось бы, чисто постановочных выборах побеждает не кандидат власти. Население края высказалось за него — но над этим результатом жестоко надсмеялись, безо всяких предупреждений и реверансов. То есть люди оскорблены даже не тем, что их «не услышали»; они негодуют, ибо слушать их просто не хотят. Исчезла сама возможность быть услышанным — соответственно, исчезла даже теоретическая возможность заявить о своем существовании. И это самое унизительное. То же самое — в меньших масштабах и по другому поводу — происходило в Екатеринбурге в 2019 году. Независимо от местных различий и повесток, и в Хабаровске, и в Екатеринбурге речь шла о невозможности высказать свое мнение, быть услышанным, продемонстрировать, что ты есть. А это уже подлинный вопрос демократии.
Статьи по теме
Гордон: профессор Соловей рассказал Гордону все
Seura: Сортавала стала карельским Хабаровском
Folha: выборы в России несут обеспокоенному Путину победу и тревогу
OD: протесты россиян становятся более зрелыми и менее столичными
Здесь, конечно, тончайшая грань между демократией и популизмом. За Трампа голосовала «неуслышанная Америка», те самые deplorables (по выражению Хиллари Клинтон), чье мнение не учитывалось либеральными городскими элитами (или якобы не учитывалось). Можно впасть в совсем уже комическое заблуждение, сочтя человека в бейсболке MAGA невеждой, обманутым популистами, а участника движения «Black Lives Matter», требующего распустить городскую полицию — наоборот, истинным, хотя и стихийным, демократом. В данной ситуации, в определенной политической перспективе первый оказывается плох, а второй хорош. Но с точки зрения демократии как общественно-политического принципа, они совершенно одинаковы. Они требуют своего участия в публичной дискуссии, в коллективном (демократическом) принятии решений. Вопрос в том, кто и как использует и институализирует их требование. В этой точке популизм имеет определенный шанс стать демократией; только демократией не абстрактной, не пустой формой и процедурой, которую мгновенно наполняют собой, своими деньгами, связями, идеями старый правящий класс (сегодня — неолиберальная элита), а демократией социально ориентированной.
Так — уже в реальности повседневной жизни и политической практики — вновь возникает вопрос о социализме. Если говорить о России, то это не ностальгический фантомный консюмеристский социализм, а проблема настоящей социальной справедливости, точнее — ее отсутствия.
Российский капитализм — один из самых равнодушных к самой идее разрешения проклятого вопроса имущественного неравенства
«Советская ностальгия» уже больше двадцати лет используется правящими классами и властью для того, чтобы затушевать, мистифицировать этот вопрос; обратной стороной советской ностальгии является преклонение перед идеями «невидимой руки рынка» и «общества неограниченных возможностей».
Любое подлинное социальное требование попадает в России в обработку в этих двух идеологических полях. Разговоры о достижениях советского социализма становятся аргументами против либералов; кинематографическими красотами «американской мечты» попрекают тех, кто недоволен повышением пенсионного возраста. Российская власть, как и другие — по сути, неолиберальные — авторитарные и полуавторитарные режимы, прекрасно умеет стравливать этих двух своих оппонентов/союзников — «либералов/западников» и «патриотов/совков».
Новый «демократический социализм» против варварства
Потребность в социализме может стихийно возникнуть только на местном уровне — ибо именно здесь острее всего ощущается необходимость в социальной справедливости, в строительстве системы ее развития и поддержания. В разных регионах России эта необходимость и конкретная разновидность необходимой социальной справедливости различаются. Соответственно, они должны быть высказаны на местах, а будучи высказанными, сформулированы и оформлены в политическую повестку, сначала региональную, а потом уже федеральную. Получается, лишь на определенном политическом уровне новой демократии новый социализм может пройти крещение в общественной дискуссии и в итоге получить хотя бы частичный консенсус. Здесь хабаровский предприниматель, норильский рабочий и столичный программист могут договориться и разглядеть перспективы, увидеть друг в друге сограждан. В новой, «пост-обнуленной» России демократия нового типа предшествует социализму нового типа.
Но зачем здесь социализм? Почему он столь важен? Здесь мы вновь возвращаемся к дилемме «социализм или варварство». В России сегодня существует как бы два круга социально-экономических проблем; они связаны между собой, но все-таки дискретны. Первый — местный, касающийся чисто российской ситуации; о нем говорилось выше. Но есть и второй, глобальный — с ним страна уже сталкивается, но главная встреча еще впереди, а нынешняя власть просто не готова к этой встрече, будучи глубоко убеждена, что глобальная повестка ее вообще не касается. Прежде всего, это то, что можно описать словосочетанием «изменение климата» — со всеми вытекающими последствиями. Затем, иссякание природных ресурсов. Наконец, вроде бы достаточно отдаленная перспектива, но, на самом деле, уже стоящая у порога — автоматизация и роботизация производства и сферы услуг, которые лишат работы миллионы людей. Эти миллионы нужно будет кормить, одевать, обеспечивать крышей над головой, развлекать. Последнее, кстати, быть может самое тяжелое — лишенные сферы профессиональных интересов люди окажутся в ситуации глубочайшего психологического кризиса.
Если проблемы первого и второго круга не будут как-то решаться, то страна неизбежно впадет в то самое варварство, о котором предупреждали Энгельс, Каутский и Роза Люксембург. Только это будет не ретроспективное «варварство средневековья», а варварство дистопических постапокалиптических голливудских фильмов: экологическая катастрофа плюс полная социальная атомизация. Избежать этого может только сильное государство, опирающееся на реальный демократический консенсус своих граждан. Такой консенсус есть следствие стихийного социализма на местах, сформулированного в политических терминах и воплощенного в новое государственное устройство (демократия). И это государство неизбежно будет социальным, то есть таким, в котором контроль над поддержанием хотя бы приблизительной, отдаленной социальной справедливости будет важнейшим приоритетом.
Путинское «обнуление» может оказаться обнулением идеи старого социализма, стартовой точкой для социализма нового
Джордж Оруэлл, один из самых тонких знатоков «варварства социализма» (его советской разновидности) был убежденным сторонником «демократического социализма», который он видел противоположностью тоталитаризма. Никаких иллюзий относительно британского пролетариата — как и британской левой интеллигенции — он не питал. Тем не менее в возможности демократического социализма Оруэлл был уверен — ибо это была не иллюзия, а самая насущная, практическая необходимость мира, растоптанного мировой войной, послевоенной разрухой и уже другой войной, холодной. В этом, как мне кажется, главный его месседж — демократический социализм есть единственно возможный способ избежать варварства. Погубив сто лет назад свою демократическую революцию социалистической, Россия получила возможность совершить их вновь, причем сразу вместе, как одну.
Материалы ИноСМИ содержат оценки исключительно зарубежных СМИ и не отражают позицию редакции ИноСМИ.
Новое в блогах
Социализм, тоталитаризм, демократия
Когда в католическом храме проводится обряд венчания, священник спрашивает: «Если кому-то известно, почему Джон и Мэри не могут сочетаться браком, пусть встанет и заявит об этом сейчас». Так и я прошу высказаться тех, кто считает, что мной описан социализм, которые невозможно воплотить в реальности (естественно, от Вас требуется обосновать Ваше мнение).
Итак: 1) может ли существовать социализм без тоталитаризма?
2) совместим ли социализм и реальная демократия (предположим, что найден способ реально предоставить каждому гражданину возможность в достаточной степени влиять на власть и даже участвовать в процессе принятия или непринятия решений, касающихся всех).
Комментарии троллей-антисовков удаляются без предупреждения.
P.S. Надеюсь, Роман, что я не запутал опять? 🙂
Роман Белов # ответил на комментарий Роман Белов 24 мая 2013, 12:44 Мультик про выборный процесс при буржуазной демократии. Снят на деньги госдепартамента США для России. Для себя они такие мультики не снимают, хотя у них происходит ровно то же самое!.
Роман Белов # ответил на комментарий Роман Белов 26 мая 2013, 21:10 Не говоря уже о том, что артели предоставляли своим членам ссуды на приобретение скота, инструмента и оборудования, строительство жилья.
И артели производили не только простейшие, но такие необходимые в быту вещи – в послевоенные годы в российской глубинке до 40% всех предметов, находящихся в доме (посуда, обувь, мебель и т.д.) было сделано артельщиками. Первые советские ламповые приемники (1930 г.), первые в СССР радиолы (1935 г.), первые телевизоры с электронно-лучевой трубкой (1939 г.) выпускала ленинградская артель «Прогресс-Радио».» (конец цитаты).
А зачем вы про артели написали? В качестве аргумента против госкапитализма? Так артели (сельхозкооперативы, потребительские общества) существуют практически в любых форматах. Кстати, в позднем СССР потребительские общества были очень развиты, имели большую промышленность и огромную торговую сеть. Они пали последними в угар перестройки.
«Революция всегда приходит неожиданно» Историк Павел Кудюкин о судьбе демократического социализма
Фото: Werner Otto/face to face / Globallookpress.com
Бернард Шоу первым ввел в обращение термин «демократический социализм». С 1920-х годов его устойчиво использовали немецкие социал-демократы, российские меньшевики и эсеры. Затем, с 1951 года, он официально вошел во Франкфуртскую декларацию, на основе которой был построен Социалистический интернационал. Идея о том, что нет демократии без социализма (и наоборот), являлась крайне важной. Сохранение демократии как способа развития общества лежали в основе борьбы эсеров и меньшевиков с большевиками.
В рамках лекции о развитии идей и практике социал-демократии, а также о возможном социал-демократическом будущем России и всего мира рассказал историк и деятель российского и белорусского социал-демократического движения Павел Кудюкин. «Лента.ру» записала основные тезисы его выступления.
Три разных понимания социализма
Проблема соотношения демократии и социализма возникла давно. Кому-то это покажется несомненной тавтологией, поскольку для многих сторонников этой теории социализм не может иным, кроме как демократическим. С другой стороны, кто-то считает это утверждение классическим оксюмороном, мол, демократия и социализм — это вещи несочетаемые и демократического социализма в природе и вовсе быть не может.
И апологеты обществ советского типа, и крайние антикоммунисты считают, что такой строй мог быть реализован только в таком виде, как в сталинском СССР, в Китае при Мао, в Северной Корее. Он якобы был и будет строиться и поддерживаться только методами жесткого подавления и насилия. Впрочем, сторонники крайнего коммунизма говорят, что у них тоже демократия, только выраженная в другой форме — социалистической, пролетарской и так далее.
Но, во-первых, социализм обозначает как минимум три связанные, но не вполне совпадающие вещи. Прежде всего, это совокупность некоторых идейных представлений о посткапиталистическом обществе или социуме, альтернативном капитализму. Специалисты по истории русского утопического социализма Александр Володин и Борис Шахматов в свое время определили его как позитивный антикапитализм.
Второе определение — социализм как движение, совокупность разного рода организаций, инициатив и действий, которыми руководят идеи и представления о будущем некапиталистическом обществе. Третье — объективный процесс накапливания в капиталистическом социуме некоторых элементов будущего посткапиталистического общества.
Репродукция плаката неизвестного художника «Интернационал. Кто был ничем, тот станет всем»
Изображение: РИА Новости
Не все социалисты признают это вообще в принципе возможным, но многие считают, что уже в рамках капитализма начинают формироваться некие посткапиталистические элементы, входящие в противоречие с ним. Это рано или поздно приведет к качественному переходу, когда мы сможем говорить о том, что живем в новом обществе.
Ведется достаточно много дискуссий о том, когда этот переход произойдет. Кто-то говорит, что он где-то уже случился, и капитализма как такового уже нет, кто-то переносит его в более-менее отдаленное будущее. Но с учетом такого разнообразия определений под понятие социалистических движений и концепций подпадает довольно большое и неопределенное множество, в котором довольно трудно очертить границы. Внутри этого множества есть очень серьезные разногласия.
Почему ранняя демократия похожа на диктатуру
Если говорить о демократии модерна, которая рождается в великих революциях (прежде всего, XVIII века в США и Франции), то она обосновывается теоретически в концепции Жан-Жака Руссо. Эта демократия — совсем не то, что мы сейчас под ней понимаем, потому что она исходит из некоего представления о существовании всеобщей воли, выражающей интересы народа и являющейся ее выражением.
Причем, как пишет Руссо, «общая воля» — это совсем не то же самое, что и «воля большинства». Эта концепция (воплощенная, в первую очередь, в якобинской диктатуре), оказывается какой-то очень недемократической демократией. Предполагается, что кто-то определил всеобщую волю, а те, кто ей не соответствуют, становятся врагами народа, и их надо подавлять как антинародные, антидемократические элементы.
Как потом покажет практический опыт, всеобщее избирательное право само по себе никакой панацеей от всех проблем не является. Оно вовсе не приводит к избранию тех людей, которые могли бы считаться выразителями интересов большинства. Наверное, ярче всего это проявилось в ходе революции 1848 года во Франции, когда, по выражению Александра Герцена, революция «зарезалась» всеобщим избирательным правом.
Известны результаты выборов, когда большинство получали отнюдь не республиканцы, демократы или социалисты, а представители различных монархических партий. К тому же, первые страны (Соединенные Штаты не в их числе), где начало внедряться всеобщее избирательное право, были отнюдь не демократическими (Франция при Наполеоне III, Германия Бисмарка).
Оказалось, что сами по себе демократические механизмы еще не гарантируют отражение интересов большинства, тем более что само оно тоже начинает расплываться. В манифесте Коммунистической партии Маркс и Энгельс пишут: «Первый шаг пролетариата — завоевание демократии». Здесь она понимается не в привычной нам форме, с плюрализмом мнений и свободами, а как диктат большинства, и вполне органично соединяется с идеей диктатуры.
Сама идея диктатуры пролетариата у раннего Маркса, видимо, заимствована в значительной мере у Луи Огюста Бланки. Разница здесь только в том, что у Бланки это диктат просвещенного и просвещающего меньшинства на время, пока народ не дозреет до того, чтобы взять власть в свои руки.
Классический пример — это поздний, глубоко больной Ленин, размышляющий о судьбах русской революции и большевистской диктатуры. Он рождает нетривиальную идею: мы берем власть, и с позиции власти подтягивает общество к тому, чтобы оно смогло стать в перспективе социалистическим. В его статье «О нашей революции» он, по сути, воспроизводит ту же бланкистскую идею о диктатуре просвещающей, подтягивающей к необходимому уровню социум. Но как показывает опыт, она быстро перерождается, и даже если просветительские идеи в начале и присутствуют, то быстро отходят на второй план.
Фридрих Энгельс руководит возведением баррикад на улицах прусского города Эльберфельд, 1849 год
Фото: World History Archive / Globallookpress.com
Интересно, что это предсказывал сам Ленин, еще задолго до взятия власти. В 1905 году он написал: «Кто хочет идти к социализму по другой дороге, кроме демократизма политического, тот неминуемо приходит к реакционным и нелепым (как в политическом, так и в экономическом смысле) выводам». Впрочем, и у более зрелых Маркса и Энгельса, которые учли опыт революций 1848-49 годов и послереволюционного развития, уточняется понимание диктатуры пролетариата. Это либо чрезвычайная временная революционная власть, либо в более широкой трактовке просто синоним классового господства.
Почему социализм неотделим от демократии
Принципиальное отличие социализма от капитализма заключается в том, что первый небезразличен к политическому режиму. Он представляет собой общество, где устранена эксплуатация, угнетение и постепенно изживается отчуждение. Предполагается, что достижение этого возможно на базе общественной собственности. Апологеты общества советского типа говорят, что государство, которое выражает интересы пролетариата или всего народа, осуществляет такое правление от имени и в интересах социума.
Но может ли власть, на которую общество не влияет, выражать его интересы? В качестве некоего случайного совпадения, наверное, может, но как систематическое явление — нет. Государство, которое не избирается и давит пытающихся проявлять самостоятельность граждан, очевидно, не представляет народ. Оно может это делать только в том случае, если обеспечены элементарные демократические принципы (не обязательно западного типа).
Демократия первична по отношению к социализму, потому что она, пусть ограниченная, без социализма возможна, а социализм без нее — нет. Это далеко не сразу было осознанно социалистическим движением, потому что, прежде всего, значительная часть социалистических концепций долгое время была аполитична. Например, в России первой организацией, которая поняла важность демократии (по крайней мере, как предпосылки и инструмента социализма), была «Народная воля».
Сходные процессы протекали и на Западе. Так, в письме Эдуарду Берштейну в 1884 году Энгельс пишет о важности демократии как средства в борьбе за социализм. Но он крайне двусмысленно говорит о демократии как таковой, ссылаясь на то, что она является понятием историческим и изменяющимся. «Пролетариату для овладения политической властью также нужны демократические формы», — пишет он. Формы эти для него — лишь средство, и после овладения властью они уже не обязательно нужны. Дальше он говорит: «Если же кто-либо теперь стремится к демократии как к цели, то он должен опираться на крестьян и мелких буржуа, то есть на классы, которые обречены на гибель, и, поскольку они хотят искусственно сохранить себя, являются реакционными по отношению к пролетариату».
Виктор Чернов в 1933 году в неопубликованной работе «Итоги марксизма» довольно основательно разобрал двойственность отношения марксизма к демократии, показав, что она во многом коренится на «индустриоцентризме» марксизма — представлении о том, что только полное развитие капитализма, расслоение общества на буржуазию и пролетариат, создает предпосылку для социализма. Практика же показала, что все не совсем так — в конкретных обществах (кроме относительно недолгого периода в Великобритании) индустриальный пролетариат нигде и никогда не составлял большинства в обществе.
Демонстрация против безработицы в Сиднее (Австралия), 1931 год
Фото: Scherl / Globallookpress.com
При этом он крайне неоднороден и его политическое (в том числе, электоральное) поведение определяется отнюдь не только его объективным социально-экономическим положением. Так, значительная часть тех же промышленных рабочих во всех странах голосовала совсем не за социалистические партии.
Это поведение продолжает существовать. В той же Франции значительная часть французских рабочих голосует за Национальный фронт, да и в России немалая часть работающих в промышленности голосует за ЛДПР и Единую Россию. Это опровергает идею, согласно которой при наличии избирательного права и большинства пролетариата произойдет автоматическое движение в сторону социализма.
В дальнейшем развитии марксистской мысли итальянский философ Антонио Грамши развивает идею гегемонии как влияния тех или иных классов на большинство, как механизма формирования больших межклассовых коалиций. Карл Каутский после русской революции говорит, что вопрос перехода к социализму — это вопрос формирования неких социальных объединений. Так, нельзя основывать свою политику исключительно на рабочем классе, надо искать социальные союзы, учитывать интересы разных групп населения. Это самым оптимальным образом обычно происходит в условиях демократического режима, когда такие общественные коллективы имеют возможность формировать свое политические представительства, вести между собой диалог и вырабатывать некие социальные компромиссы.
Либерализм также сформулировал многие из условий свободы человека, но социалисты сделали следующий шаг, поставив вопрос о материальных основах этой свободы. Может быть свободен человек, который готов продать свою свободу за хлеб? Может ли человек, вынужденный все свое время отдавать работе ради пропитания, быть в полной мере сознательным, ответственным гражданином и находить время для общественной активности?
Популярный лозунг борьбы за восьмичасовой рабочий день «восемь часов на труд, восемь часов на сон, восемь часов на развитие и на гражданскую активность», действительно, создает некоторую материальную предпосылку для наполнения формальной демократии реальным содержанием. В этом отношении демократический социализм ставит вопрос о том, что демократия не ограничивается только политической сферой, но представляет собой гораздо более широкое понятие, включающее в себя все большие возможности участия в определении того, от чего зависит твоя жизнь, в обсуждении и принятии решений. Поэтому демократические социалисты говорят, что народовластие должно быть не только политическим, но и экономическим, социальным, культурным.
Опыт русской революции и последующего развития советского общества, опыт формирования обществ советского типа (в большей части Восточной и Центральной Европы, Китай, Куба) обострил проблему, в результате существования которой без демократии получается не социализм, а нечто иное, хотя и не обязательно капиталистическое. Образуется общество, где сохраняется, а во многих случаях и ужесточается, эксплуатация и угнетение.
Критика советского социума и большевистского этапа русской революции началась очень рано, притом, в том числе, со вполне последовательных социалистических позиций. Известна рукопись Розы Люксембург: «Свобода — есть всегда свобода инакомыслия», и там содержится очень четкое предсказание, во что выродится большевистский режим.
Кубинцы встречают руководителя ГДР Эриха Хонеккера, 1974 год
Фото: ddrbildarchiv.de / dpa-Zentralbild / Globallookpress.com
Кризис идей социал-демократии
Большинство сторонников современной социал-демократии пришли к довольно размытому пониманию демократического социализма как некоего бесконечного движения к бесконечно удаляющемуся горизонту. То есть, мы постепенно расширяем политическую демократию, права трудящихся, внедряем элементы государственного и общественного регулирования экономической жизни, ликвидируем наиболее вопиющие проявления социального неравенства, и так в перспективе капитализм превращается в нечто иное.
Для других это понятие стало достаточно определенным, характеризуемым своей экономической системой общественным устройством, которое может быть достигнуто в обозримом будущем. Например, в 60-х — начале 80-х годов прошлого века это ярче всего было выражено в южноевропейском социализме, у французской Социалистической партии, греческого ПАСОК (Всегреческое социалистическое движение) и Испанской социалистической рабочей партии в концепции демократического самоуправленческого социализма.
Эта концепция разбилась в начале 1980-х годов, когда Соцпартия Франции пришла к власти. Обнаружилось, что такая модель нереализуема в рамках одной отдельно взятой страны. Неудача французских социалистов подчеркнула идущий еще из позапрошлого века вопрос о том, возможен ли социализм в одной стране, либо он требует гораздо более широкого контекста, транснационального или наднационального. К тому же, примерно с 70-х годов, капитализм стал сильно трансформироваться, становясь транснациональным, проламывая национальные границы, создавая наднациональные центры силы и принятия решений, что привело к серьезному кризису традиционных понятий государства и демократии.
До конца 70-х годов можно было говорить о расширении демократии, по крайней мере, в развитой части мира. Но начиная с неолиберальной волны — тэтчеризма в Великобритании, Рейгана в США, — мы вынуждены констатировать все большее выхолащивание демократии, ее формализацию и глубокий кризис, что представляет очень серьезный вызов для людей, считающих себя сторонниками социализма. Здесь необходимо искать способы борьбы за наполнение демократии реальным содержанием, причем не только на национальном уровне.
Социалистическое движение почти с самого начала декларировало свою приверженность интернационализму, в то же время каждый раз, когда жизнь требовала проявить его на деле, это чаще всего получалось не очень. В лучшем случае он оставался декларативным, в худшем — происходил переход на обслуживание национальных государственных интересов вопреки более широким, международным. Сейчас в этом отношении наблюдается глубокий кризис демократического социализма, поскольку мы начинаем формулировать и осознавать проблемы, но пока еще не умеем предлагать решения.
Французские коммунисты проводят акцию протеста против войны во Вьетнаме у стен посольства США в Париже, 1957
Фото: Keystone Pictures USA / Globallookpress.com
Необходимо находить новые формы организации, поскольку в очередной раз старые формы, показавшие себя неэффективными, во многом тоже формализовались — взять хоть те же структуры Социнтерна. Скажем, после революций в арабских странах Социнтерну пришлось срочно исключать из своих рядов свергнутые партии Туниса и Египта, которые «вдруг» оказались недемократическими и несоответствующими принципам Интернационала.
Посткапиталистическое будущее
Трудно привлечь на свою сторону большинство. Увы, без такого привлечения мы не получим общество, которое демократически переходит к новому, посткапиталистическому состоянию. Но я убежден, что альтернативой демократическому социализму является достаточно невеселое будущее. Капитализм станет эволюционировать, и отнюдь не в сторону большего гуманизма, демократизма, равенства. Если не будет социалистического демократического противовеса, то нам предстоит движение к очень иерархизированному, жестко сегментированному обществу, по типу описанного в «Машине времени» Уэллса. Некоторые элементы этого видны уже в современности.
Можно предположить, что посткапиталистический социум станет не экономической формацией, а чем-то иным. Экономика будет присутствовать, но ее роль резко уменьшится. Маркс в «Капитале» выразил идею, что в будущем обществе свободное время станет мерилом общественного богатства, а труд как вынужденная деятельность отомрет или резко сократится, на место вынужденного труда придет творчество. Но вопрос состоит в том, придем ли мы к такому обществу вообще — развитие мира после Маркса показало, что социализм возможен, но не неизбежен.
В нынешней ситуации вряд ли можно говорит о переходе к социализму в рамках одной страны, даже такой большой, как Россия. Мы находимся в серьезном экономическом кризисе, но он пока не перешел ни в социальную, ни в политическую стадию. Впрочем, этот процесс может произойти очень быстро и взрывоопасно, потому что революция всегда приходит неожиданно. Беда в том, что революционеры, как правило, готовятся даже не к прошлой, а к позапрошлой революции.
Листовки Коммунистической партии Италии, расклеенные в Риме перед выборами, 1954 год
Фото: Keystone Pictures USA / Globallookpress.com
Даже в классических государствах всеобщего благосостояния в Западной Европе актуальной становится идея нового социального государства с учетом накопленного опыта, с меньшей ролью властного патернализма и с большей общественной самоорганизации, а также идущей снизу, а не принудительной общественной солидарности. Это не замена демократическому социализму, но она может стать важным шагом в направление к нему.
Большая проблема России — ее экономика дешевого, недооцененного труда. Реальная зарплата в стране даже в самые лучшие годы отставала от роста его производительности. Если есть дешевая рабочая сила, тогда нет экономических стимулов для технологического и технического прогресса, для улучшения качества менеджмента и организации производства. В этом отношении борьба за переход к экономике достойно оплачиваемого труда — это борьба в том числе за ускоренную модернизацию российской экономики.