Дверь прилагательное потому что она прилагается недоросль
Дверь прилагательное потому что она прилагается недоросль
1.1. Как характеризует Митрофана и его ближайших родственников приведённая сцена?
1.2. Какую роль в сцене импровизированного экзамена играет ирония?
Правдин (Митрофану). Чему ж бы, например?
Митрофан (подаёт ему книгу). Вот, грамматике.
Правдин (взяв книгу). Вижу. Это грамматика. Что ж вы в ней знаете?
Правдин (Митрофану). А далеко ли вы в истории?
Г-жа Простакова (сыну). Слышишь, друг мой сердечный? Это что за наука?
Митрофан (тихо матери). А я почём знаю.
Д. И. Фонвизин «Недоросль»
Выполните ОДНО из заданий: 2.1 или 2.2. В бланк ответов № 2 запишите номер выбранного задания. Выберите другой фрагмент предложенного произведения и проанализируйте его в соответствии с заданием, формулируя прямой связный ответ (3–5 предложений).
Аргументируйте свои суждения, опираясь на анализ выбранного фрагмента.
2.1. Выберите другой фрагмент комедии с участием Простаковой. На основе анализа текста выявите черты Простаковой, проявившиеся в данном фрагменте.
2.2. Выберите другой фрагмент комедии, в котором Митрофанушка подтверждает своё невежество. Проанализируйте поведение героя в сложившейся ситуации.
2.1. Комедия Д. И. Фонвизина «Недоросль» начинается сценой, когда Простакова распекает Тришку за сшитый кафтан. Она не стесняется в выражениях: «А ты, скот, подойди поближе. Не говорила ль я тебе, воровская харя, чтоб ты кафтан пустил шире». Простакова не только груба, но и глупа: она не понимает, что любому делу надо учиться, чтобы делать его хорошо. На контрасте показано её отношение к Митрофанушке — Простакова любит своё чадо, а остальным крепко от неё достается, причём и без всякой на то причины. Так с первых страниц в образе Простаковой мы видим худших представителей дворян.
2.2. Есть в явлении VII комедии Фонвизина сцена, когда Простакова уговаривает Митрофанушку поучиться для вида. Вот уж где невежество раскрывается в полном объёме. Ни в одном уроке Митрофанушка не преуспел: ни в грамматике, ни в арифметике, ни в географии. Невежество и грубость — отличительные черты героя в анализируемом отрывке. «Ну! Давай доску, гарнизонная крыса! Задавай, что писать», — со злостью обращается он к Цыфиркину. Он настолько глуп, что даже не понимает, чего от него хотят, и настолько эгоистичен, что расстраиваться по этому поводу не собирается — ему и так хорошо, его всё устраивает.
1.1. Комедия Фонвизина называется «Недоросль». Словарь дает два определения слову «Недоросль». Первое — «это молодой дворянин, не достигший совершеннолетия и не поступивший на государственную службу». Второе — «глуповатый юноша — недоучка». Оба определения подходят под описание главного героя Митрофанушки. В приведенной сцене находим подтверждение этому. Митрофанушка — неуч, не знает элементарных вещей и при этом не ощущает своей ущербности, потому что его интересы ограничены укладом, царящим в доме матушки. У Простаковой есть план — пробраться в недосягаемый для нее мир через женитьбу сына на Софье. В этом и заключается цель Простаковой, когда она уговаривает Митрофанушку поучиться «для виду». Итоги этого учения мы можем пронаблюдать в приведенном отрывке.
1.2. Ирония — насмешка, употребление слов в значении, прямо противоположном их прямому значению. Ирония основывается на контрасте внутреннего значения и внешней формы. Можем наблюдать это в словах Стародума, когда он, видя уровень «образованности» Митрофанушки, продолжает его «экзаменовать»: «Вижу наперёд, какому грамотею ему быть надобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина». Ирония звучит даже в говорящих фамилиях учителей. Митрофанушки.
И/ИЛИ допущены одна-две фактические ошибки
И/ИЛИ допущено три или более фактические ошибки
1 Под искажением авторской позиции понимается грубое искажение наиболее важных
Недоросль (сборник)
Явление VI
Правдин. Позвольте представить вам господина Милона, моего истинного друга.
Стародум (в сторону). Милон!
Милон. Я почту за истинное счастие, если удостоюсь вашего доброго мнения, ваших ко мне милостей…
Стародум. Граф Честан не свойственник ли ваш?
Стародум. Мне очень приятно быть знакому с человеком ваших качеств. Дядя ваш мне о вас говорил. Он отдает вам всю справедливость. Особливые достоинствы…
Милон. Это его ко мне милость. В мои леты и в моем положении было бы непростительное высокомерие считать все то заслуженным, чем молодого человека ободряют достойные люди.
Правдин. Я наперед уверен, что друг мой приобретет вашу благосклонность, если вы его узнаете короче. Он бывал часто в доме покойной сестрицы вашей…
Софья (тихо Стародуму и в большой робости). И матушка любила его, как сына.
Стародум (Софье). Мне это очень приятно. (Милону.) Я слышал, что вы были в армии. Неустрашимость ваша…
Милон. Я делал мою должность. Ни леты мои, ни чин, ни положение еще не позволили мне показать прямой неустрашимости, буде есть во мне она.
Стародум. Как! Будучи в сражениях и подвергая жизнь свою…
Милон. Я подвергал ее, как прочие. Тут храбрость была такое качество сердца, какое солдату велит иметь начальник, а офицеру честь. Признаюсь вам искренно, что показать прямой неустрашимости не имел я еще никакого случая, испытать же себя сердечно желаю.
Стародум. Я крайне любопытен знать, в чем же полагаете вы прямую неустрашимость?
Милон. Если позволите мне сказать мысль мою, я полагаю истинную неустрашимость в душе, а не в сердце. У кого она в душе, у того, без всякого сомнения, и храброе сердце. В нашем военном ремесле храбр должен быть воин, неустрашим военачальник. Он с холодною кровью усматривает все степени опасности, принимает нужные меры, славу свою предпочитает жизни; но что всего более – он для пользы и славы отечества не устрашается забыть свою собственную славу. Неустрашимость его состоит, следственно, не в том, чтоб презирать жизнь свою. Он ее никогда и не отваживает. Он умеет ею жертвовать.
Стародум. Справедливо. Вы прямую неустрашимость полагаете в военачальнике. Свойственна ли же она и другим состояниям?
Милон. Она добродетель; следственно, нет состояния, которое ею не могло бы отличиться. Мне кажется, храбрость сердца доказывается в час сражения, а неустрашимость души во всех испытаниях, во всех положениях жизни. И какая разница между бесстрашием солдата, который на приступе отваживает жизнь свою наряду с прочими, и между неустрашимостью человека государственного, который говорит правду государю, отваживаясь его прогневать. Судья, который, не убояся ни мщения, ни угроз сильного, отдал справедливость беспомощному, в моих глазах герой. Как мала душа того, кто за безделицу вызовет на дуэль, перед тем, кто вступится за отсутствующего, которого честь при нем клеветники терзают! Я понимаю неустрашимость так…
Стародум. Как понимать должно тому, у кого она в душе. Обойми меня, друг мой! Извини мое простосердечие. Я друг честных людей. Это чувство вкоренено в мое воспитание. В твоем вижу и почитаю добродетель, украшенную рассудком просвещенным.
Милон. Душа благородная. Нет… не могу скрывать более моего сердечного чувства… Нет. Добродетель твоя извлекает силою своею все таинство души моей. Если мое сердце добродетельно, если стоит оно быть счастливо, от тебя зависит сделать его счастье. Я полагаю его в том, чтоб иметь женою любезную племянницу вашу. Взаимная наша склонность…
Стародум (к Софье, с радостью). Как! Сердце твое умело отличить того, кого я сам предлагал тебе? Вот мой тебе жених…
Софья. И я люблю его сердечно.
Стародум. Вы оба друг друга достойны. (В восхищении соединяя их руки.) От всей души моей даю вам мое согласие.
Милон (обнимая Стародума). Мое счастье несравненно!
Софья (целуя руки Стародумовы). Кто может быть счастливее меня!
Правдин. Как искренно я рад!
Стародум. Мое удовольствие неизреченно!
Милон (целуя руку Софьи). Вот минута нашего благополучия!
Софья. Сердце мое вечно любить тебя будет.
Явление VII
Скотинин. И я здесь.
Стародум. Зачем пожаловал?
Скотинин. За своей нуждой.
Стародум. А чем я могу служить?
Скотинин. Двумя словами.
Стародум. Какими это?
Скотинин. Обняв меня покрепче, скажи: Софьюшка твоя.
Стародум. Не пустое ль затевать изволишь? Подумай-ко хорошенько.
Скотинин. Я никогда не думаю и наперед уверен, что коли и ты думать не станешь, то Софьюшка моя.
Стародум. Это странное дело! Человек ты, как вижу, не без ума, а хочешь, чтоб я отдал мою племянницу за кого – не знаю.
Скотинин. Не знаешь, так скажу. Я Тарас Скотинин, в роде своем не последний. Род Скотининых великий и старинный. Пращура нашего ни в какой герольдии не отыщешь.
Правдин (смеючись). Эдак вы нас уверите, что он старее Адама.
Скотинин. А что ты думаешь? Хоть немногим…
Стародум (смеючись). То есть пращур твой создан хоть в шестой же день, да немного попрежде Адама.
Скотинин. Нет, право? Так ты доброго мнения о старине моего рода?
Стародум. О! такого-то доброго, что я удивляюсь, как на твоем месте можно выбирать жену из другого рода, как из Скотининых?
Скотинин. Рассуди же, какое счастье Софьюшке быть за мною. Она дворянка…
Стародум. Экой человек! Да для того-то ты ей и не жених.
Скотинин. Уж я на то пошел. Пусть болтают, что Скотинин женился на дворяночке. Для меня все равно.
Стародум. Да для нее не все равно, когда скажут, что дворянка вышла за Скотинина.
Милон. Такое неравенство сделало б несчастье вас обоих.
Скотинин. Ба! Да этот что тут равняется? (Тихо Стародуму.) А не отбивает ли?
Стародум (тихо Скотинину). Мне так кажется.
Скотинин (тем же тоном). Да где черту!
Стародум (тем же тоном). Тяжело.
Скотинин (громко, указывая на Милона). Кто ж из нас смешон? Ха-ха-ха-ха!
Стародум (смеется). Вижу, кто смешон.
Софья. Дядюшка! Как мне мило, что вы веселы.
Скотинин (Стародуму). Ба! Да ты весельчак. Давеча я думал, что к тебе приступу нет. Мне слова не сказал, а теперь все со мной смеешься.
Стародум. Таков человек, мой друг! Час на час не приходит.
Скотинин. Это и видно. Вить и давеча был я тот же Скотинин, а ты сердился.
Стародум. Была причина.
Скотинин. Я ее и знаю. Я и сам в этом таков же. Дома, когда зайду в клева да найду их не в порядке, досада и возьмет. И ты, не в пронос слово, заехав сюда, нашел сестрин дом не лучше клевов, тебе и досадно.
Стародум. Ты меня счастливее. Меня трогают люди.
Скотинин. А меня так свиньи.
Явление VIII
Те же, г-жа Простакова, Простаков, Митрофан и Еремеевна.
Г-жа Простакова (входя). Всё ль с тобою, друг мой?
Митрофан. Ну, да уж не заботься.
Г-жа Простакова (Стародуму). Хорошо ли отдохнуть изволил, батюшка? Мы все в четвертой комнате на цыпочках ходили, чтоб тебя не обеспокоить; не смели в дверь заглянуть; послышим, ан уж ты давно и сюда вытти изволил. Не взыщи, батюшка…
Стародум. О сударыня, мне очень было бы досадно, ежели б вы сюда пожаловали ране.
Скотинин. Ты, сестра, как на смех, все за мною по пятам. Я пришел сюда за своею нуждою.
Г-жа Простакова. А я так за своею. (Стародуму.) Позволь же, мой батюшка, потрудить вас теперь общею нашею просьбою. (Мужу и сыну.) Кланяйтесь.
Стародум. Какою, сударыня?
Г-жа Простакова. Во-первых, прошу милости всех садиться.
Все садятся, кроме Митрофана и Еремеевны.
Вот в чем дело, батюшка. За молитвы родителей наших, – нам, грешным, где б и умолить, – даровал нам Господь Митрофанушку. Мы все делали, чтоб он у нас стал таков, как изволишь его видеть. Не угодно ль, мой батюшка, взять на себя труд и посмотреть, как он у нас выучен?
Стародум. О сударыня! До моих ушей уже дошло, что он теперь только и отучиться изволил. Я слышал об его учителях и вижу наперед, какому грамотею ему быть надобно, учася у Кутейкина, и какому математику, учася у Цыфиркина. (К Правдину.) Любопытен бы я был послушать, чему немец-то его выучил.
Г-жа Простакова. Всем наукам, батюшка.
Простаков. Всему, мой отец.
Митрофан. Всему, чему изволишь.
Правдин (Митрофану). Чему ж бы, например?
Митрофан (подает ему книгу). Вот, грамматике.
Правдин (взяв книгу). Вижу. Это грамматика. Что ж вы в ней знаете?
Митрофан. Много. Существительна да прилагательна…
Правдин. Дверь, например, какое имя: существительное или прилагательное?
Митрофан. Дверь, котора дверь?
Правдин. Котора дверь! Вот эта.
Митрофан. Эта? Прилагательна.
Митрофан. Потому что она приложена к своему месту. Вон у чулана шеста неделя дверь стоит еще не навешена: так та покамест существительна.
Стародум. Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку?
Г-жа Простакова. Что, каково, мой батюшка?
Простаков. Каково, мой отец?
Правдин. Нельзя лучше. В грамматике он силен.
Милон. Я думаю, не меньше и в истории.
Г-жа Простакова. То, мой батюшка, он еще сызмала к историям охотник.
Скотинин. Митрофан по мне. Я сам без того глаз не сведу, чтоб выборный не рассказывал мне историй. Мастер, собачий сын, откуда что берется!
Г-жа Простакова. Однако все-таки не придет против Адама Адамыча.
Правдин (Митрофану). А далеко ли вы в истории?
Митрофан. Далеко ль? Какова история. В иной залетишь за тридевять земель, за тридесято царство.
Правдин. А! так этой-то истории учит вас Вральман?
Стародум. Вральман? Имя что-то знакомое.
Митрофан. Нет, наш Адам Адамыч истории не рассказывает; он, что я же, сам охотник слушать.
Г-жа Простакова. Они оба заставляют себе рассказывать истории скотницу Хавронью.
Правдин. Да не у ней ли оба вы учились и географии?
Г-жа Простакова (сыну). Слышишь, друг мой сердечный? Это что за наука?
Митрофан (тихо матери). А я почем знаю.
Г-жа Простакова (тихо Митрофану). Не упрямься, душенька. Теперь-то себя и показать.
Митрофан (тихо матери). Да я не возьму в толк, о чем спрашивают.
Г-жа Простакова (Правдину). Как, батюшка, назвал ты науку-то?
Г-жа Простакова (Митрофану). Слышишь, еоргафия.
Митрофан. Да что такое! Господи Боже мой! Пристали с ножом к горлу.
Г-жа Простакова (Правдину). И ведомо, батюшка. Да скажи ему, сделай милость, какая это наука-то, он ее и расскажет.
Правдин. Описание земли.
Г-жа Простакова (Стародуму). А к чему бы это служило на первый случай?
Стародум. На первый случай сгодилось бы и к тому, что ежели б случилось ехать, так знаешь, куда едешь.
Г-жа Простакова. Ах, мой батюшка! Да извозчики-то на что ж? Это их дело. Это таки и наука-то не дворянская. Дворянин только скажи: повези меня туда, – свезут, куда изволишь. Мне поверь, батюшка, что, конечно, то вздор, чего не знает Митрофанушка.
Стародум. О, конечно, сударыня. В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, чего не знаешь.
Г-жа Простакова. Без наук люди живут и жили. Покойник батюшка воеводою был пятнадцать лет, а с тем и скончаться изволил, что не умел грамоте, а умел достаточек нажить и сохранить. Челобитчиков принимал всегда, бывало, сидя на железном сундуке. После всякого сундук отворит и что-нибудь положит. То-то эконом был! Жизни не жалел, чтоб из сундука ничего не вынуть. Перед другим не похвалюсь, от вас не потаю: покойник-свет, лежа на сундуке с деньгами, умер, так сказать, с голоду. А! каково это?
Стародум. Препохвально. Надобно быть Скотинину, чтоб вкусить такую блаженную кончину.
Скотинин. Да коль доказывать, что ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от него и не слыхивал, ни он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Правдин. Что ж такое?
Скотинин. Да с ним на роду вот что случилось. Верхом на борзом иноходце разбежался он хмельной в каменны ворота. Мужик был рослый, ворота низки, забыл наклониться. Как хватит себя лбом о притолоку, индо пригнуло дядю к похвям потылицею, и бодрый конь вынес его из ворот к крыльцу навзничь. Я хотел бы знать, есть ли на свете ученый лоб, который бы от такого тумака не развалился; а дядя, вечная ему память, протрезвясь, спросил только, целы ли ворота?
Милон. Вы, господин Скотинин, сами признаете себя неученым человеком; однако, я думаю, в этом случае и ваш лоб был бы не крепче ученого.
Стародум (Милону). Об заклад не бейся. Я думаю, что Скотинины все родом крепколобы.
Г-жа Простакова. Батюшка мой! Да что за радость и выучиться? Мы это видим своими глазами в нашем краю. Кто посмышленее, того свои же братья тотчас выберут еще в какую-нибудь должность.
Стародум. А кто посмышленее, тот и не откажет быть полезным своим согражданам.
Г-жа Простакова. Бог вас знает, как вы нынче судите. У нас, бывало, всякий того и смотрит, что на покой. (Правдину.) Ты сам, батюшка, других посмышленее, так сколько трудисся! Вот и теперь, сюда шедши, я видела, что к тебе несут какой-то пакет.
Правдин. Ко мне пакет? И мне никто этого не скажет! (Вставая.) Я прошу извинить меня, что вас оставлю. Может быть, есть ко мне какие-нибудь повеления от наместника.
Стародум (встает и все встают). Поди, мой друг; однако я с тобою не прощаюсь.
Правдин. Я еще увижусь с вами. Вы завтре едете поутру?
Стародум. Часов в семь.
Милон. А я завтра же, проводя вас, поведу мою команду. Теперь пойду сделать к тому распоряжение.
Милон отходит, прощаясь с Софьею взорами.
Явление IX
Г-жа Простакова, Митрофан, Простаков, Скотинин, Еремеевна, Стародум, Софья.
Г-жа Простакова (Стародуму). Ну, мой батюшка! Ты довольно видел, каков Митрофанушка?
Скотинин. Ну, мой друг сердечный? Ты видишь, каков я?
Стародум. Узнал обоих, нельзя короче.
Скотинин. Быть ли за мною Софьюшке?
Стародум. Не бывать.
Г-жа Простакова. Жених ли ей Митрофанушка?
Г-жа Простакова. А что б помешало?
Скотинин. За чем дело стало?
Стародум (сведя обоих). Вам одним за секрет сказать можно. Она сговорена. (Отходит и дает знак Софье, чтоб шла за ним.)
Г-жа Простакова. Ах, злодей!
Скотинин. Да он рехнулся.
Г-жа Простакова (с нетерпением). Когда они выедут?
Скотинин. Вить ты слышала, поутру в семь часов.
Г-жа Простакова. В семь часов.
Скотинин. Завтре и я проснусь с светом вдруг. Будь он умен, как изволит, а и с Скотининым развяжешься не скоро. (Отходит.)
Г-жа Простакова (бегая по театру в злобе и в мыслях). В семь часов. Мы встанем поране… Что захотела, поставлю на своем… Все ко мне.
Г-жа Простакова (к мужу). Завтре в шесть часов, чтоб карета подвезена была к заднему крыльцу. Слышишь ли ты? Не прозевай.
Простаков. Слушаю, мать моя.
Г-жа Простакова (к Еремеевне). Ты во всю ночь не смей вздремать у Софьиных дверей. Лишь она проснется, беги ко мне.
Еремеевна. Не промигну, моя матушка.
Г-жа Простакова (сыну). Ты, мой друг сердечный, сам в шесть часов будь совсем готов и поставь троих слуг в Софьиной предспальней, да двоих в сенях на подмогу.
Митрофан. Все будет сделано.
Г-жа Простакова. Подите ж с Богом. (Все отходят.) А я уж знаю, что делать. Где гнев, тут и милость. Старик погневается да простит и за неволю. А мы свое возьмем.
Об одном известном фрагменте комедии Д.И.Фонвизина
Уже в детстве, в средних классах школы, мы изучаем творчество Д.И.Фонвизина и его комедию «Недоросль». Одной из центральных тем, отмечаемых всеми исследователями XVIII века и авторами учебников любого уровня, и школьных, и вузовских, является тема воспитания и образования героя комедии, получившего в результате нарицательное имя и ставшего «образцом» необразованности и нежелания учиться.
Несмотря на то что диалог Митрофанушки с Правдиным, демонстрирующий «глубину» познаний Митрофанушки в области разных наук и в первую очередь грамматики, безусловно, известен всем, напомним все-таки этот фрагмент комедии.
Итак, в VIII явлении четвертого действия г-жа Простакова предлагает Стародуму и Правдину проэкзаменовать сына в науках, которым «всем» обучен Митрофан. (Правдин) «Чему ж бы, например?» – (Митрофан) «Вот, грамматике». – «Вижу. Это грамматика. Что ж вы в ней знаете?» – «Много. Существительна да прилагательна..» – «Дверь, например, какое имя: существительное или прилагательное?» – «Дверь, котора дверь?» – «Котора дверь! Вот эта». – «Эта? Прилагательна». – «Почему же?» – «Потому что она приложена к своему месту. Вон у чулана шеста неделя дверь стоит еще не навешена: так та покамест существительна». – «Так поэтому у тебя слово дурак прилагательное, потому что оно прилагается к глупому человеку?» – «И ведомо». Комизм этого диалога, в конце которого выясняется, что самая ненужная наука – география (ведь это, по словам г-жи Простаковой, «наука-то не дворянская», а «дело извозчиков»), способен понять любой школьник. Ведь «существительные» и «прилагательные» известны сегодня каждому уже со второго – третьего класса (а великовозрастный недоросль XVIII века этого не знает!).
Однако при обращении к материалу грамматик XVII-XVIII веков диалог Правдина и Митрофана предстает несколько в ином виде. Сама ссылка на понятие «существительное» и «прилагательное», а не на иные грамматические характеристики, дает возможность предположить, что этот диалог демонстрирует противоречия научного описания грамматических систем – старой, реализованной в грамматиках церковнославянского языка, и новой, отраженной в грамматиках русского языка. Различие в подходах к описанию системы языка отражалось в разном принципе организации обучения.
Митрофан учится грамматике у семинариста Кутейкина. Фрагмент урока мы читаем в явлении VIII третьего действия, когда Кутейкин открывает часослов и вместе с Митрофаном начинает читать: «Аз есмь червь…». Очевидно, что обучение чтению по часослову предполагает использование учителем и учеником церковнославянской грамматики. Обратившись к грамматикам церковнославянского языка, мы можем понять, какие проблемы испытывает Митрофан во время экзамена Правдина.
Наиболее авторитетной грамматикой церковнославянского языка является грамматика Смотрицкого в её московском издании 1648 года [1]. Именно этот текст М.В.Ломоносов называл «вратами» своей учености, именно она была основным пособием по церковнославянскому языку вплоть до конца XVIII века [1, 604]. В грамматике церковнославянского языка традиционно выделяются восемь частей речи, существительные и прилагательные относятся к первой из них – имени.
Имя в грамматике Смотрицкого делится на два разряда – собственное и нарицательное, нарицательное же имя в свою очередь – на существительное, собирательное и прилагательное [1, 74]. Данная классификация не основывается на перечислении грамматических характеристик, объяснение дается так: существительное не может быть приложено к другому имени, тогда как прилагательное – может [там же]. Конечно, на основе приведенных в тексте грамматики примеров можно увидеть, что «дверь» и в церковнославянском языке может быть только «существительна», тогда как к прилагательному отнесены «честный», «святый», «благий»– те же лексемы, которые и сегодня грамматики определяют как прилагательные. Однако не может не обращать на себя внимания, как похоже данное в грамматике Смотрицкого определение на то, на котором основывает свои рассуждения Митрофан.
Классификации, лежащие в основе разделения частей речи на разряды, носят в церковнославянской грамматической системе отчетливо семантическое наполнение. Формальные критерии также принимаются во внимание, но они не оказываются основными. Так, определяя «имя», Смотрицкий говорит, что к нему относятся склоняемые по падежам слова, не имеющие характеристики времени [1, 73]. Данное определение подходит как к именам существительным, так и к прилагательным, а в основе внутренней классификации имени лежит семантический критерий. Первенство семантического разделения по разрядам оказывается актуализированным и в классификации других частей речи, а в ряде случаев (наречие, союз, предлог) это единственный критерий.
Кроме того, анализ церковнославянской грамматики показывает, что одни характеристики частей речи оказываются актуализированы в большей степени, другие – в меньшей. Так, в грамматике 1648 года дан грамматический разбор молитвы «Отче наш» [1, 437-443]. Для характеристики существительных («отче», «небесехъ», «имя», «царствие» и т.д.) ни разу не использован сам термин «существительное», они определены как нарицательные (то есть использовано определение более крупного разряда). Для единственного же в тексте прилагательного «лукаваго» нет определения «нарицательное», оно сразу отнесено к прилагательным (хотя именно в тексте «Отче наш» с точки зрения современной грамматики данное слово употреблено как субстантивированное). То есть потенциальная вероятность «быть приложенным к другому слову» актуальнее для составляющих грамматический разбор, чем реальная принадлежность к части речи в тексте.
Не искушенный в грамматических премудростях Митрофан путает слово и предмет действительности, поэтому вызубренный на уроках Кутейкина критерий применяет не к грамматике, а к окружающей реальности. У него «прикладывается» не слово как часть лексикона, а сама дверь, понятие же «приложена» герой понимает буквально.
Однако семинарист Кутейкин, исходя из его собственных слов, не может являться хорошим учителем, так как «ходил до риторики, да богу изволившу, назад воротился», «убоялся бездны премудрости» (действие II, явление V). Таким образом, грамматика была единственным «предметом учености» Кутейкина. Мы не знаем, когда точно он покинул семинарию (комедия «Недоросль» написана в 1781 году) и в какой именно епархии обучался. Зато известно, что в середине XVIII века арифметика в семинариях не преподавалась, даже в Троицкой и Харьковской (хотя по Духовному Регламенту 1721 года должна была быть в перечне предметов), тогда понятно, зачем пришлось нанимать еще и Цыфиркина. Хотя Регламент рекомендует параллельно грамматике изучать историю и географию [2, 67], на деле лишь в 40-х годах их вводит Петербургская Невская семинария, сведений о таких классах в других семинариях нет [2, 449].
Итак, проанализировав грамматические сочинения XVII-XVIII веков, специально предназначенные для практических целей – обучения школьников и семинаристов, мы можем предположить, что методика преимущественного внимания к семантике при обучении теории сочеталась к формальным подходом к «вызубриванию» парадигм. Ту же методику Кутейкин вполне мог применять для обучения своего нерадивого ученика. Тогда ответы Митрофана предстают совсем в ином виде: привыкнув на уроках Кутейкина долго и «по смыслу» относить к определенному разряду каждое разбираемое им слово, он пытается максимально полно раскрыть обретенное умение перед Правдиным.
К сожалению, Правдин говорил с Митрофаном на ином языке. Очевидно, что Правдин должен был получить образование светское, изучать грамматику русскую, а не церковнославянскую. Вполне возможно, что, как и Фонвизин, он мог проходить обучение в гимназии при Московском университете (в которой писатель учился в 1755-1760, потом в 1761-62 Фонвизин обучался на философском факультете). В этом случае Правдин в своем обучении русскому языку пользовался грамматическими сочинениями, восходящими к М.В.Ломоносову. В «Российской грамматике» имя хотя и разделяется на три разряда, как у Смотрицкого, но определение существительного и прилагательного дается более четко: «имена, значащие вещь самую, называются существительные, например, огонь, вода, значащие качество именуются прилагательные: великой, быстрая, чистая» [5].
Представления об учебных пособиях второй половины XVIII века и о принципах обучения русской грамматике можно найти, к примеру, в изданных в 1784 году в Университетской типографии «Кратких правилах российской грамматики», составленных на основе разных грамматик [6]. Обобщающее сочинение показывает, что прежние критерии определения принадлежности слова к грамматическому разряду оказываются пересмотрены.
По-прежнему в качестве единой части речи выделяется имя (Правдин: «Дверь, например, какое имя. »), но первым пунктом разделения имени на разряды будет бинарная оппозиция «существительного» и «прилагательного» (Правдин: «…какое имя: существительное или прилагательное?») [6, 27-28]. Постепенное движение грамматической мысли от семантического к формально-семантическому критерию Правдину не известно, ему (как и сегодняшнему школьнику) не составляет труда различить два разряда.
Мы не пытаемся реабилитировать Митрофанушку. Конечно, принцип «не хочу учиться, а хочу жениться», продекларированный героем комедии, не может не вызывать отрицательных эмоций. Но проанализированный с привлечением грамматических сочинений XVIII века диалог Митрофанушки и Правдина, традиционно рассматриваемый как свидетельство полной безграмотности Митрофана, должен быть перечитан.
Вероятно, здесь можно увидеть и определенную ограниченность Правдина: он не владеет грамматикой церковнославянского языка и даже не догадывается, какие трудности испытывает Митрофан при ответе на его вопрос. Экзаменуя главного героя с позиций новой российской грамматики, Правдин сам попадает в комическую ситуацию, демонстрируя полный разрыв с предшествующей традицией. Митрофан же как раз показывает, как умело он овладевает грамматическими (а в целом – учитывая незнание им географии) и вообще научными взглядами предшествующей эпохи. То, что герой не успевает за новыми научными веяниями, – не его вина, это проблема подобранных ему учителей (хотя такой набор в целом характерен для XVIII века, у многих литературных героев нет и такого – Петруша Гринев вообще проходит мимо церковнославянского языка и его грамматики).
Диалог Митрофана и Правдина демонстрирует гораздо более глубокую проблему, чем неспособность неуча ответить на вопросы образованного человека. Это проблема двух сосуществующих в обществе типов образования. «Недоросль» демонстрирует, как попытка угнаться за образованием вообще терпит крах, потому что избирается консервативная модели образования. Если в начале XVIII века сам факт приобщения ребенка к грамматике уже является несомненным шагом вперед, то к концу века выбор должен быть сделан в пользу прогрессивной модели. Иначе все стремления г-жи Простаковой вырастить образованного человека (не чета родителям, вообще не получившем образования!) обречены на провал.
Мы считаем, что известный диалог Правдина и Митрофана представляет нам тип «диалога глухих», представленного затем в комедии «Горе от ума» разговорами Чацкого и членов фамусовского общества. При таком понимании текста комедии поднятая Фонвизиным тема воспитания и образования оказывается глубже и ярче раскрывает перед современными читателями противоречивость культурной ситуации XVIII века.
2. Знаменский П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 года. – СПб., 2001.
4. Николенкова Н.В. Описание системы церковнославянского языка в «Грамматике» Ивана Иконника: традиция и новаторство // История русского языка и культурная память народа. – Спб., 2007, с. 67-75.
6. Kratkija pravila rossijskoj grammatiki. Moskva 1784. – München, 1980.