За то что бог не спас ахматова
Анна Ахматова — Последний тост: Стих
Я пью за разорённый дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоём,
И за тебя я пью,—
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.
Анализ стихотворения «Последний тост» Ахматовой
Стихотворение «Последний тост» Анны Андреевны Ахматовой – часть лирического цикла «Разрыв».
Стихотворение написано в июне 1934 года. Поэтессе исполнилось 45 лет, уже практически десять лет не публикуют ее новые стихи, не переиздают ранние сборники. Впрочем, стихотворений того периода вообще немного. Все это десятилетие она живет в семье искусствоведа Н. Пунина в Шереметьевском (точнее, Фонтанном) Доме, где и был однажды написан «Последний тост». По жанру – прощальный тост, точка в отношениях, ретроспективный взгляд на прожитые годы. Рифмовка перекрестная, деления на строфы нет. Лирическая героиня – сама А. Ахматова. Произведение автобиографично. В доме Н. Пунина она оказалась после расторжения брака с востоковедом В. Шилейко. Нуждалась в поддержке – и ее получила, а вот дом оказался чужим. Она жила там на правах друга семьи, старалась вносить плату за квартиру, с теплотой относилась к дочери Пуниных. Позднее в доме выделили уголок для ее сына Льва Гумилева, надеявшегося куда-нибудь поступить после окончания школы. Эта странная, запутанная жизнь продолжалась слишком долго. А. Ахматова принимала ее без иллюзий. Разрыв последовал в 1938 году, вскоре после ареста сына поэтессы. Ни сил начинать все заново, ни особого желания хлопать дверью у нее не было. Она покинула этот дом в начале 1950-х годов, когда ее известили о выселении. К тому времени сам Н. Пунин был в лагере, и жить ему оставалось совсем недолго, в заключении находился и Л. Гумилев. В стихотворении героиня произносит тост, похожий на приговор. В нем отражается страшное время, бросившее гибельные тени и на ее судьбу. Интонация выстраданная. «Разоренный дом»: после развода с Н. Гумилевым она ушла в никуда, жила в чужих углах. Надежность стен также оказалась мифом. «Злую жизнь» (эпитет, метафора): почти фольклорное выражение, сродни злой доле. Здесь звучит осознание трагизма собственного существования, вынужденной «внутренней эмиграции», чтобы не потерять себя окончательно. «Одиночество вдвоем»: оксюморон, нелепость. Быть вместе от безысходности. С четвертой строки – прямое обращение. Героиня не смогла обойтись без горьких упреков, она перечисляет: за ложь, за холод. Глаза молчат, а губы лгут. В заключительных строках возникает образ жестокого и грубого мира, будто равнодушного к своим жалким, потерянным обитателям. Поднять тост – всегда означает чествовать, благословлять, благодарить. Поэтесса выбрала эту форму для большей контрастности. Она словно констатирует факты. В финале щемящая, в народном духе, жалоба усталой души: что Бог не спас. Открытая всем ветрам, казалось бы, неготовая, пребывавшая в блаженном неведении – она прошла этот путь, а впрочем, тогда он еще был далеко не закончен. Настойчивые повторы (анафора), большинство рифм мужские и закрытые, рубленый ритм.
«Последний тост» А. Ахматовой – взгляд на прожитую жизнь и отношения с Н. Пуниным.
Последний тост
Я пью за разорённый дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоём,
И за тебя я пью, —
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.
Статьи раздела литература
Мы используем на портале файлы cookie, чтобы помнить о ваших посещениях. Если файлы cookie удалены, предложение о подписке всплывает повторно. Откройте настройки браузера и убедитесь, что в пункте «Удаление файлов cookie» нет отметки «Удалять при каждом выходе из браузера».
Подпишитесь на нашу рассылку и каждую неделю получайте обзор самых интересных материалов, специальные проекты портала, культурную афишу на выходные, ответы на вопросы о культуре и искусстве и многое другое. Пуш-уведомления оперативно оповестят о новых публикациях на портале, чтобы вы могли прочитать их первыми.
Если вы планируете провести прямую трансляцию экскурсии, лекции или мастер-класса, заполните заявку по нашим рекомендациям. Мы включим ваше мероприятие в афишу раздела «Культурный стриминг», оповестим подписчиков и аудиторию в социальных сетях. Для того чтобы организовать качественную трансляцию, ознакомьтесь с нашими методическими рекомендациями. Подробнее о проекте «Культурный стриминг» можно прочитать в специальном разделе.
Электронная почта проекта: stream@team.culture.ru
Вы можете добавить учреждение на портал с помощью системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши места и мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После проверки модератором информация об учреждении появится на портале «Культура.РФ».
В разделе «Афиша» новые события автоматически выгружаются из системы «Единое информационное пространство в сфере культуры»: all.culture.ru. Присоединяйтесь к ней и добавляйте ваши мероприятия в соответствии с рекомендациями по оформлению. После подтверждения модераторами анонс события появится в разделе «Афиша» на портале «Культура.РФ».
Если вы нашли ошибку в публикации, выделите ее и воспользуйтесь комбинацией клавиш Ctrl+Enter. Также сообщить о неточности можно с помощью формы обратной связи в нижней части каждой страницы. Мы разберемся в ситуации, все исправим и ответим вам письмом.
За то что бог не спас ахматова
Юхууууууу) >>>>>
Право выбора
>>>>>
Ночь лунного страха
На 80 странице бросила читать. Как то скучно и серенько. >>>>>
Танцы с огнем
>>>>>
Розы для возлюбленной
Я научила женщин говорить.
К 120-летию со дня рождения Анны Ахматовой
А. А. Ахматова. Рисунок Ю. П. Анненкова. 1921 г.
Я родилась 11(23) июня 1889 года под Одессой (Большой Фонтан). Мой отец был в то время отставной инженер-механик флота. Годовалым ребенком я была перевезена на север – в Царское Село. Там я прожила до шестнадцати лет.
Мои первые воспоминания – царскосельские: зеленое, сырое великолепие парков, выгон, куда меня водила няня, ипподром, где скакали маленькие пестрые лошадки, старый вокзал и нечто другое, что вошло впоследствии в «Царскосельскую оду».
Каждое лето я проводила под Севастополем, на берегу Стрелецкой бухты, и там подружилась с морем. Самое сильное впечатление этих лет – древний Херсонес, около которого мы жили.
Читать я училась по азбуке Льва Толстого. В пять лет, слушая, как учительница занималась со старшими детьми, я тоже начала говорить по-французски.
Первое стихотворение я написала, когда мне было одиннадцать лет. Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина («На рождение порфирородного отрока») и Некрасова («Мороз, Красный нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама.
Училась я в Царскосельской женской гимназии. Сначала плохо, потом гораздо лучше, но всегда неохотно.
В 1905 году мои родители расстались, и мама с детьми уехала на юг. Мы целый год прожили в Евпатории, где я дома проходила курс предпоследнего класса гимназии, тосковала по Царскому Селу и писала великое множество беспомощных стихов. Отзвуки революции Пятого года глухо доходили до отрезанной от мира Евпатории. Последний класс проходила в Киеве, в Фундуклеевской гимназии, которую и окончила в 1907 году.
Я поступила на Юридический факультет Высших женских курсов в Киеве. Пока приходилось изучать историю права и особенно латынь, я была довольна; когда же пошли чисто юридические предметы, я к курсам охладела.
«Я спросила, кто придумал ей псевдоним.
– Никто, конечно. Никто мной тогда не занимался. Я была овца без пастуха. И только семнадцатилетняя шальная девчонка могла выбрать татарскую фамилию для русской поэтессы. Это фамилия последних татарских князей из Орды. Мне потому пришло на ум взять себе псевдоним, что папа, узнав о моих стихах, сказал: «Не срами мое имя».– «И не надо мне твоего имени!» – сказала я».
Лидия Чуковская. «Записки об Анне Ахматовой».
В 1910 (25 апреля старого стиля) я вышла замуж за Н. С. Гумилева, и мы поехали на месяц в Париж.
Прокладка новых бульваров по живому телу Парижа (которую описал Золя), была еще не совсем закончена (бульвар Raspail). Вернер, друг Эдисона, показал мне в Taverne du Pantheon два стола и сказал: «А это ваши социал-демократы, тут большевики, а там – меньшевики». Женщины с переменным успехом пытались носить то штаны (jupes-culottes), то почти пеленали ноги (jupes-entravees). Стихи были в полном запустении, и их покупали только из-за виньеток более или менее известных художников. Я уже тогда понимала, что парижская живопись съела французскую поэзию.
Переехав в Петербург, я училась на Высших историко-литературных курсах Раева. В это время я уже писала стихи, вошедшие в мою первую книгу.
Когда мне показали корректуру «Кипарисового ларца» Иннокентия Анненского, я была поражена и читала ее, забыв все на свете.
В 1910 году явно обозначился кризис символизма, и начинающие поэты уже не примыкали к этому течению. Одни шли в футуризм, другие – в акмеизм. Вместе с моими товарищами по «Первому Цеху поэтов» – Мандельштамом, Зенкевичем и Нарбутом – я сделалась акмеисткой.
Весну 1911 года я провела в Париже, где была свидетельницей первых триумфов русского балета. В 1912 году проехала по Северной Италии (Генуя, Пиза, Флоренция, Болонья, Падуя, Венеция). Впечатление от итальянской живописи и архитектуры было огромно: оно похоже на сновидение, которое помнишь всю жизнь.
«Пять открытых «А» (Анна Ахматова) завораживали, и она прочно утвердилась в начале русского поэтического алфавита. Пожалуй, это была ее первая удачная строка, отлитая акустически безупречно, с «Ах», рожденным не сентиментальностью, а историей. Выбранный псевдоним красноречиво свидетельствует об интуиции и изощренном слухе семнадцатилетней девочки, на чьих документах и письмах тоже вскоре появилась подпись: Анна Ахматова».
Иосиф Бродский. «Скорбная муза» (пер. с англ. А. Колотова)
Анна Ахматова — Не с теми я, кто бросил землю: Стих
Не с теми я, кто бросил землю
На растерзание врагам.
Их грубой лести я не внемлю,
Им песен я своих не дам.
Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога, странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.
А здесь, в глухом чаду пожара
Остаток юности губя,
Мы ни единого удара
Не отклонили от себя.
Анализ стихотворения «Не с теми я, кто бросил землю» Ахматовой
А. Ахматова принадлежала к числу тех людей, которые приняли очень мужественное решение в годы революции и последовавшей за ней Гражданской войны. Многие представители творческой интеллигенции предпочли покинуть страну, опасаясь за собственную жизнь. Поэтесса горячо любила свою Родину и считала бегство настоящим предательством. Советская власть неоднократно предлагала ей беспрепятственно уехать, но получала неизменный отказ. В 1922 г. из СССР был отправлен так называемый «философский пароход», который стал последней официальной возможностью для эмигрантов. В этом же году Ахматова написала стихотворение «Не с теми я, кто бросил землю…».
Поэтесса проводит резкую черту между собой и теми, кто проявил малодушие и трусость, оставив свою страну «на растерзание врагам». Она прекрасно понимает, что ее жизнь будет очень тяжелой. Ахматова не питает бесплодных надежд на свержение советского строя. Главное для нее – оставаться вместе со своей Родиной в годы величайших бед и испытаний. Она упрекает и тех, кто резко сменил свои убеждения в угоду новой власти. Несмотря на непрекращающуюся критику и гонения, поэтесса намерена твердо отстаивать свои взгляды («им песен я… не дам»).
Ахматова испытывает одновременно презрение и жалость к тем, кто покинул свою страну. Она уверена, что на чужбине русские люди будут всегда выглядеть несчастными изгоями и предателями. Стоит отметить, что предсказание поэтессы было справедливым. Многие эмигранты пополнили ряды иностранного низшего класса: генералы становились шоферами, а аристократки – проститутками.
Ахматова с гордостью говорит о тех, кто не побоялся остаться в России. Ежеминутно находясь на грани жизни и смерти, эти люди испытывали невероятные страдания. Они не пытались смягчить своих безжалостных врагов, воспринимая все происходящее как высшую кару. Поэтесса уверена, что в будущем ее поступок получит справедливую оценку потомков. Она понимает, что кровавые события навсегда оставили в ее душе неизгладимый след («нет людей бесслезней»). Это закалило ее характер и дало возможность выжить.
Дальнейшая трагическая судьба Ахматовой широко известна. Несмотря на тяжелые личные потери и преследования она до конца жизни последовательно отстаивала свои идеалы. Стихотворение «Не с теми я, кто бросил землю…» можно считать пророческим манифестом поэтессы, которому она никогда не изменяла.
Bookitut.ru
Анна Андреевна Ахматова
Известное ждановское глумливое определение поэтического облика Анны Андреевны Ахматовой (Горенко; 1889-1966) – «не то монахиня, не то блудница» – принадлежит на самом деле Б. Эйхенбауму и не несёт в себе ничего бранного и глумливого. Ещё Достоевский писал о соединённости в человеческой душе идеала Мадонны и идеала содомского. В каждом человеке борются эти крайние стремления, но в поэте они обострены и слишком контрастно порою выявлены.
Можно утверждать, что внутренняя направленность творчества Ахматовой определялась преодолением плотского, греховного и тяготением к Горнему. К Богу.
Она поняла то, чего не в силах понять ещё многие ныне: искусство религиозно по природе своей. Михаил Ардов в воспоминаниях об Ахматовой утверждает: «Много раз при мне и мне самому она высказывала своё глубочайшее убеждение:
– Никогда ничто, кроме религии, не создавало искусства».
Воспоминания относятся к последним годам жизни Ахматовой. К тому времени, когда она была несомненной христианкой, преодолевшей соблазны, столь заметные в раннюю пору у «царскосельской весёлой грешницы».
Ощутимое изменение поэтического мировидения можно отметить в творчестве Ахматовой уже в послереволюционные годы. Скорби вели её к Горнему. Всё чаще имя Божие появляется среди поэтических строк, сложенных ею.
«Anno Domini» (Лето Господне) – нарекает она сборник стихотворений, указывая здесь же годы одного из самых страшных для себя периодов: 1921 – 1922. (Она и словами играет: Anno – Анна…) В книгу были включены стихи и более ранние, начиная от 1917 года. Это время – Лето Господне, которое, по толкованию Святых Отцов, есть Мессианское время спасения для человечества. Подняться до такого осмысления своих и всеобщих страданий – не всякого удел. Ахматова дерзает прикоснуться к страшным тайнам самоотвержения и смиренного приятия скорбей, прозреть глубину истины:
Сказано так жёстко, даже жестоко, так неожиданно, что может возникнуть подозрение, не ирония ли вперемешку с отчаянием здесь? Не отчаяние ли в этом отказе от обращения к Богу с просьбой? Кажется, нет. Ибо в Лето Господне уже не о чем просить: остаётся лишь отречься от своего человеческого Я и предаться покаянию. Отречься от себя – отречься от эгоистических страстей (ни к чему не пристращаться) и принять страдание как должное.
«И подозвав народ с учениками Своими, сказал им: кто хочет идти со Мною, отвергнись себя и возьми крест свой и следуй за Мною» (Мк. 8,34).
Ахматова осмысляет время через религиозные истины и одновременно религиозные истины через свои стремления. Многое ещё двоится в её мироощущении. Обостряется тяга и к Горнему, и к дольнему. Духовному сопутствует душевное, и небезгреховное.
В «Библейских стихах», включенных в книгу, дано слишком земное видение событий ветхозаветных. Тут прежде всего рассказ поэта о себе. Конечно, можно сказать, что Ахматова прибегла к традиции средневековых книжников, раскрыла в формах священного архетипа сакральность событий своей жизни, своей эпохи. Но не лучше ли признать, что такой приём у Ахматовой пока не достигает ясной определённости, он ещё амбивалентен, у поэта еще несколько двоится видение мира, и нам вместе с Ахматовой приходится гадать: кто в центре: Бог или человек?
Вот что чревато смешением грешницы и монахини. И не через евангельское событие (Ин. 5,2-4) осмысляется событие жизни человека, но первое низводится до уровня второго.
Ахматову долго не отпускало стремление через сакральные образы воспринимать намёки на томления земной страсти. Недаром позднее в «Поэме без героя» автор признаётся, разумея своё творчество:
У шкатулки ж тройное дно.
Здесь уже не двойственность, а нечто более неопределённее. Душевный мир слишком многообъёмен. Он являет несчётное множество оттенков бесконечно многообразных состояний, переживаний, переливаний из одной формы в другую. Для искусства это благо, иначе оно не смогло бы существовать. А так оно неисчерпаемо.
И человеку не просто отречься от многомерности мира страстей. Поэтому и в страшное время Лета Господня душа бьётся в плену страсти, греховно привлекая в свидетели собственной муки сущности иного измерения, смешивая на низшем уровне духовное с телесным.
Но и в этом чаду в поэте живо знание, что спасение совершится через покаяние. Ахматова твёрдо уповает на тот день, когда для возрождённого храма Святой Софии она принесёт взращённые ею на родной земле цветы, как символ духовного очищения.
Она полна сознанием собственной вины, собственного греха. Кто посмеет возразить её страшному признанию:
Отчаяние – не награда, но наказание человеку. За любовь-страсть всегда следует наказание. Так многие предупреждали, многие сознавали. Но не многие духовно сумели пережить. Ахматова пролагала путь именно к такому переживанию.
Этот путь пролагался через страшные соблазны. Как влечёт лукавый враг, ей довелось узнать кратким опытом, но опытом собственным и жестоким.
Грех слишком притягателен. Ахматова не может удержаться, чтобы даже в зрелом для себя и тяжком 1940-м году не воспеть прельстительную память о Клеопатре.
Вот из этого-то состояния раздвоенности, растроенности, распадения души рождается горький упрёк Богу.
Настроение, выраженное в этих строках, близко лермонтовскому «За всё, за всё Тебя благодарю я…». Но у Лермонтова мысль была: Бог – источник мировой несправедливости.
Не нужно бояться видеть то, что есть. И видеть это следует не ради осуждения, но ради сознавания трудности и необходимости пути, которым выпадает идти едва ли не каждому. Пути от тьмы к свету. Не все выходят к желанной цели, и тем драгоценнее опыт тех, кому удалось.
Жило в поэте также ощущение и знание: Русская земля – Святая Русь. Она свята, ибо вопреки греху, тяжкому и жестокому, она таит в себе невидимый труд святых народных подвижников. В стихотворении «Причитание» (промыслительно включённом в книгу «Anno Domini») эта мысль раскрыта вполне.
У Ахматовой своя философия творчества, многое в которой ей приходилось одолевать и переосмыслять. Сам творческий процесс ею рано начал ощущаться как наитие, как надиктованное извне.
Однако кто же диктующий? Вот где камень преткновения. Источник может таиться и во тьме. Есть ли у Ахматовой продиктованное лукавством жизни? Несомненно, ведь сама же она признала это.
Утверждение нечистоты источника неизбежно вызывает возмущение, когда оно относится к поэту любимому, а Ахматова любима у русского читателя. И всё же нужно оценивать трезво даже то, что любимо, хоть это трудно. Природу любви читателей сама Ахматова ощутила достаточно рано и поняла, что такая любовь радости принести не может. Поэта любят тогда, когда он умеет выразить сокровенное и недоступное выражению самого носителя этого сокровенного. Но сокрываемым может быть что угодно.
Вдохновение (муза) слишком вожделенно для поэта всегда. Но немногие могут познать страшное начало в поэтическом совершенстве. Немногие понимали, что поэзия может быть именно адом. Из предшественников Ахматовой это знание было доступно едва ли не одному лишь Блоку.
Зато поэзия может стать хранительницей великого дара, может быть, величайшего дара Божия, в котором и запечатлена для человека память о носимом им образе, – поэзия способна сохранить слово. Не всякая поэзия, а только сознающая это.
Поразительны строки Ахматовой, сложенные в жестокие годы войны: